palmira_ (ex_palmira) wrote in ru_classical,
palmira_
ex_palmira
ru_classical

Categories:

Штейнпресс. Последние страницы биографии Моцарта. Часть VI

Похороны
Легенда об отравлении Моцарта его коллегой Сальери — главный узел в том клубке мифов, которым опутана последняя глава жизни Вольфганга Амадея Моцарта. Прологом легенды может считаться сага о реквиеме, а непосредственным продолжением легенды — фантасмагория погребения.
Тайна зарождения реквиема раскрыта уже давно. Заказчиком, пожелавшим остаться неизвестным, как выяснилось, оказался граф-вдовец Франц Вальзегг-Штуппах, а его доверенным, «посланцем в сером» (пушкинский «мой черный человек»), — один из служащих графа. Считалось, что доверенным графа, ведшим непосредственные переговоры с Моцартом, был управляющий имением графа в Шотвине (Нижняя Австрия) юрист Франц Антон Лайтгеб. В последнее
74
время эта традиционная версия подверглась сомнению. Предполагают, что граф поручил выполнить тайную миссию одному из своих венских служащих.
Богатый вельможа, любитель музыки, желавший слыть композитором, возымел намерение почтить память усопшей супруги исполнением заупокойной мессы собственного сочинения. Но поскольку творческого дара графу явно не хватало, он, по обычай) того времени и по испробованному им самим уже не В первый раз способу, решил обрести этот дар за дукаты — в виде продукта чужого творчества с «правом» на авторство.
Реквием Моцарта остался незавершенным. После доработки его Ф. Кс. Зюсмайром, учеником Моцарта и Сальери, партитура реквиема была вручена через агента заказчику. В декабре 1793 года состоялось исполнение мнимой композиции графа Вальзегга под его личным управлением в Винер-Нойштадте (по другим сведениям, в замке Штуппах). Впрочем, подлинное авторство не держалось долго в секрете, чему способствовала неутомимая деятельность вдовы Моцарта по распространению копии партитуры. Еще в начале того же года траурная композиция Моцарта прозвучала в благотворительном концерте в Вене, организованном бароном Готфридом ван Свитеном, покровителем семьи Моцарта. Вскоре «лебединая песнь» Вольфганга Амадея Моцарта вошла во всеобщий концертный репертуар. Ноты были изданы (в нарушение устного договора) с именем настоящего автора.
Раскрытие тайны заказа сняло с саги о реквиеме покров мистики и детектива. Творцом этой хрестоматийной романтической саги, если прислушаться к сообщениям Констанцы, следует объявить самого автора реквиема: в анонимном заказе композитор усмотрел предупреждение небес, а предчувствие смерти внушило подозрение об отравлении. Самим ли Моцартом или же его окружением, но мнимый замысел преступления ставился в непосредственную связь с овеянным тайной договором.
В научной биографии Моцарта давно отделены реальные обстоятельства последней болезни композитора от сопутствующих им слухов, подозрений и наветов. Гораздо дольше, вплоть до недавнего времени, сохранялась фантастическая картина похорон. В ней было много непонятного и загадочного. Но даже теперь, когда в свете исторических изысканий и научной критики рассеялся туман ложных свидетельств,
75
превращавших суровую быль в мелодраматическую сцену, одну тайну по-прежнему не удается — и, видимо, никогда не удастся — раскрыть: где же захоронены останки великого мастера.
Невольно отдаешься во власть подозрений: а не было ли исчезновение могилы логическим и естественным завершением того странного сцепления событий, с которым сопряжены в нашем представлении кончина, проводы и погребение композитора?
Что рассказывают авторы биографических книг и что без конца повторяют популяризаторы, литераторы, журналисты?
Едва распространилась весть о кончине Моцарта, как поток людей устремился к дому, где лежал покойный. Но в день похорон толпы исчезли. Лишь немногие друзья пришли проститься с гением. Шел проливной дождь вперемешку со снегом. Бурная непогода рассеяла жалкую процессию. Тело Моцарта опустили без единого свидетеля в яму, куда сбрасывались трупы безымянных бродяг, преступников и самоубийц.
Подавленная горем Констанца не в силах была участвовать в траурной церемонии. По совету барона ван Свитена она согласилась ради экономии похоронить мужа по последнему разряду. Когда впоследствии она попыталась найти место, где покоился Вольфганг, ей это сделать не удалось: братские могилы без конца пополнялись трупами и затем перекапывались, а сторож, хоронивший Моцарта, сам был мертв.
Так до недавнего времени изображался финал жизни Моцарта. Какие же документы легли в основу скорбного повествования? Источники таковы: о толпах людей у дома Моцарта поведала спустя 33 года Зофи Хайбель, младшая сестра Констанцы; состояние и поведение вдовы охарактеризовал Ниссен, второй муж Констанцы, в книге о Моцарте, завершенной и изданной в 1828 году под руководством самой Констанцы; картину похорон нарисовал спустя 64 года анонимный автор фельетона в венской газете «Morgen-Post» («Моргенпост» — «Утренняя почта»).
Ни один из этих источников не относится ко времени события. И нет ни одного другого источника, датированного этим временем, если не считать формальной регистрации похорон в церковных ведомостях.
Первый биограф Моцарта Немечек вообще ничего не сообщил о похоронах. Ниссен ограничился кратким сообщением:
76
«Бренные останки Моцарта погребены на кладбище у заставы св. Марка под Веной. Так как ван Свитен при этом заботился о максимальной экономии для семьи, гроб был опущен в общую могилу и всякие другие расходы были исключены» (с. 576). Все позднейшие подробности восходят к упомянутой статье в венской газете 1856 года.
Зофи Хайбель писала, что «в день, последовавший за страшной ночью, люди толпами проходили перед домом и громко оплакивали его [Моцарта] и кричали» («Моцарт. Документы его жизни», с. 451).
Новейшие биографы указывают, что популярность композитора при жизни не была настолько велика, чтобы его кончина могла вызвать массовое стечение жителей столицы. Но пусть не толпы, а друзья Моцарта, приятели, знакомые, коллеги, ученики, родственники, почитатели — где они были в день похорон?
Тот же Ниссен сообщает: «Смерть Моцарта вызвала всеобщее сочувствие. И в день смерти многие люди стояли перед его жилищем и всячески выражали свое сочувствие» (с. 572). Возможно, это писалось со слов Зофи, но то же подтверждает Гульденер: «Его смерть вызвала всеобщее сочувствие...»; во время болезни Моцарта «столько людей видело его, столько людей осведомлялось о нем...». Неужели всех их устрашила непогода и никто не отдал последний долг любимому музыканту, близкому человеку? Так ли страшна в самом деле была буря? Да и была ли она, эта буря, в действительности?
Точный ответ на последний вопрос дали исторические материалы. Согласно данным Центрального управления метеорологии и геодинамики в Вене, приведенным в статье «Погода в день похорон Моцарта» Н. Слонимского (1960), 6 декабря 1791 года, в день прощания с Моцартом, стояла довольно теплая для зимы погода: +3° по Реомюру. Слабый ветер, туман, никаких осадков.
Аналогичные данные содержит сводка о состоянии погоды на 6 декабря 1791 года, опубликованная в венской газете 14 декабря. В 8 часов утра +2,5° по Реомюру, в 3 часа пополудни (предполагаемое время отпевания в соборе) +3°, столько же градусов в 10 часов вечера. В течение всего дня — затишье (Windstille). Официальные метеорологические данные подтверждаются и частными записями современника события — графа Карла Цинцендорфа («Моцарт. Документы его жизни», с. 368).
77
Главная опора мифа рухнула. Буря рассеялась.
Единственной основой распространенной истории проводов Моцарта, как мы уже знаем, является анонимный фельетон в венской газете 1856 года. Сотрудник газеты опирался на устные «воспоминания» некоего«очевидца из народа», находившегося в «личном контакте» с Моцартом. По предположению Отто Яна, автора классической монографии о Моцарте, впервые введшего материалы фельетона в биографию композитора, этим «человеком из народа» был неоднократно упоминаемый в статье Йозеф Дайнер, не то хозяин, не то администратор (Hausmeister) пивной «У серебряной змеи» на улице Кернтнерторштрассе, где якобы часто бывал Моцарт. Пивная, правда, на самом деле называлась «У золотой змеи», а хозяином ее был не Дайнер, а Йозеф Прайзингер. Но дело, конечно, не в этих мелочах. О. Э. Дойч, перепечатавший фельетон в книге «Моцарт. Документы его жизни» (с. 477—479), ставит вообще под сомнение принадлежность воспоминаний трактирщику, ссылаясь на то, что в 1856 году Дайнеру должно было быть около ста лет, а тогда так долго не жили (см.: «Легенда об отравлении Моцарта», с. 11). Соображение это заслуживает внимания, поскольку трактирщик вряд ли мог быть моложе или, по меньшей мере, намного моложе Моцарта, в разговоре с которым, как сказано в статье, он назвал 35-летнего композитора «таким молодым человеком». Во всяком случае, чтобы к показаниям мемуариста из пивного погребка можно было бы отнестись с доверием, «человеку из народа» надо было сохранить спустя 64 года достаточную ясность и четкость воспоминаний, чего не скажешь, читая сказку о непогоде.
Никто, кроме анонимного фельетониста, не сообщал о том, что ночь смерти Моцарта была мрачной и бурной, что в день похорон бушевала метель, «шел дождь и падал снег одновременно, словно природа сердилась на современников великого композитора, которых так ничтожно мало оказалось при его погребении» (с. 479).
Впрочем, за пятнадцать лет до «Утренней почты» Констанца, оправдывая свое отсутствие на похоронах мужа, ссылалась, между прочим, на «чрезвычайно суровую зиму» (письмо от 14 октября 1841 года) — это при трех градусах тепла! Все другие «свидетельства» об «очень неблагоприятной погоде» (Карл Хирш, внук музыканта Альбрехтсбергера), «дурной погоде» (могильщик, беседовавший около 1813 года с вдовой Альбрехтсбергера), «бурной погоде»
78
(музыкант Ян Долежалек, ученик Альбрехтсбергера, разговаривавший с двумя учениками Моцарта) относятся к 1855 году и передают лишь чужие сообщения— из вторых и даже третьих рук. Несостоятельность этих слухов в свете приведенных выше неопровержимых метеорологических данных очевидна и, поскольку очевидна, заставляет предполагать наличие общего источника вымыслов.
Согласно статье в «Утренней почте», процессия рассеялась у городских ворот Штубентор. Уже упоминавшийся музыкант Ян Долежалек, передавая свою беседу с учениками Моцарта Фрайштедтлером и Хатвигом, сообщил, что именно у Штубентор оба ученика отстали от колесницы. Казалось бы, это свидетельство (оно было сделано за год до появления статьи в «Утренней почте») подтверждает рассказ анонимного фельетониста. Но не от самого ли Долежалека исходят сведения, положенные в основу фельетона? Уроженец Чехии, Ян Долежалек (1780 — 1858) известен по биографии Бетховена. Он брал уроки у Альбрехтсбергера и сблизился с учеником последнего Бетховеном. Его рассказы о Бетховене позднее записал Отто Ян, а А. У. Тейер использовал их в своем биографическом труде о Бетховене. Но о Моцарте Долежалек знал только понаслышке. В Вене он поселился лет через восемь после смерти композитора.
От кого бы непосредственно или косвенно ни исходили воспоминания, для фельетониста венской газеты они были достаточны, чтобы развернуть колоритную картину неистовства природных сил, преградивших современникам путь к могиле гения и скрывших ее навсегда от потомков.
Но если буря оказалась сказкой, то чего стоят все романтико-детективные подробности панихиды и похорон, описанные в мемуарном фельетоне? Ведь только из этого сомнительного источника черпались до сих пор «факты» вроде того, что «лишь немногие друзья и четыре женщины» провожали «под зонтиками» тело мастера, да и те по дороге свернули в трактир. Поскольку ни дождя, ни снега, ни ветра не было, то что, собственно говоря, могло воспрепятствовать присутствию на отпевании многих людей, которых взволновала смерть Моцарта?
События, описанные в газете, датированы там 7 декабря. Биографы отвергли эту дату: согласно церковным ведомостям, отпевание и прощание с Моцартом состоялось 6 декабря. Однако время дня, когда происходило отпевание, — 3 часа пополудни, как сказано в газете, — у биографов не
79
вызывало сомнений. Но если ошибочно указан день, то где гарантия, что верен час?
Отпевание, рассказывает автор «мемуаров Дайнера», происходило не внутри церкви, а вне ее стен, в часовне Креста, с северной стороны собора св. Стефана. Но часовня, которая тогда, как и теперь, называлась часовней Креста (Kreuzkapelle), находилась не вне, а внутри собора, слева от царских врат. Там, надо полагать, и происходило отпевание тела Моцарта. С северной же стороны к зданию примыкала часовня Распятия (Kruzifixuskapelle), служившая в то время мертвецкой (сюда переносили гроб после моления). В этой маленькой пристройке мог поместиться на возвышении у гроба только священнослужитель, а все прочие должны были стоять под открытым небом. Но зачем устраивать моление в пристройке и заставлять людей оставаться зимой снаружи (тем паче мокнуть и мерзнуть, если свирепствовала фантастическая буря!)? Несомненно одно: по церковному уставу, умерших отпевали внутри собора. Нет оснований думать, что Моцарту отказали в этой последней милости. Если бы католика-масона Моцарта не считали верным сыном церкви, то его не зачислили бы за несколько месяцев до смерти вице-капельмейстером собора св. Стефана.
Похороны Моцарта были скромными. Но были ли проводы убогими, нищенскими, как обычно изображаются они биографами и беллетристами?
Недавно выявленные в архивах документы вносят существенные и разительные изменения в привычное представление.
В книге К. Бера 1966 года приведен регламент похорон в Австрии в последние десятилетия XVIII века. Уже после выхода в свет книги ее автору удалось разыскать новые подробные сведения об отпеваниях и погребениях, о разрядах похорон и их тарифах и в связи с этим детально изучить записи в так называемом Похоронном протоколе (Funeral-Protokoll) прихода св. Стефана за 1791 год. Результаты исследования изложены ученым в статье «Похороны Моцарта „по третьему разряду”» (1969).
Положением о похоронах (Stol- und Konduktsordnung) от 25 января 1782 года устанавливалось три класса (разряда) похорон для взрослых и по два класса для трех возрастных групп детей до 15 лет. Кроме того, сохранилось бесплатное погребение бедных (Armenbegräbnis), узаконенное декретом 1750 года. Классы различались составом обслуживающего
80
персонала, подбором утвари, ассортиментом колоколов, участием музыки и, соответственно, размером оплаты.
Так, стоимость похорон по третьему разряду составляла 8 флоринов 56 крейцеров (флорин, или гульден, равнялся 60 крейцерам), по второму разряду—37 флоринов. Довольно дорого обходилась заупокойная музыка; например, «Мизерере» расценивалось в 6 гульденов. В низшем разряде музыка отсутствовала.
Имя Моцарта внесено в похоронную ведомость («протокол») по третьему классу с указанием приходского сбора (4 флорина 36 крейцеров) и церковного сбора (4 флорина 20 крейцеров), что в сумме составляло как раз 8 флоринов 56 крейцеров, а также дополнительной платы (3 флорина) за погребальную колесницу (Wagen) для следования гроба из церкви на кладбище (около пяти километров).
Согласно положению о похоронах, по указанной нормальной таксе (8 флоринов 56 крейцеров) предоставлялось следующее:
персонал — священник, пономарь, четыре носильщика в плащах, четыре мальчика в ризах, служитель с крестом и могильщик;
атрибуты — саван, распятие (или икона), четыре фонаря;
могила, колокольный звон.
Такое оформление ритуала —наиболее распространенное в то время. Его обычно заказывали низшие и средние слои населения, а иногда и менее состоятельные дворянские семьи. Среди умерших 74 взрослых, отпетых в соборе св. Стефана с середины ноября до середины декабря 1791 года, свыше двух третей (51) относится к третьему классу. В первом классе значится 5 усопших, во втором — 7. Остальные 11—вне разрядов; их похоронили по самой упрощенной процедуре, даром — gratis.
Треть отпетых по третьему разряду, ради экономии средств, обошлась без мальчиков с фонарями. Примерно половина гробов была перевезена из церкви на кладбище на бесплатных общих дрогах. Моцарту, судя по размеру внесенной платы, был обеспечен полный контингент персонала со всем убранством и сверх того индивидуальный катафалк.
До нас не дошло точных сведений ни о количестве участвовавших в церемонии лиц, ни о персональном составе их. Однако не может быть никаких сомнений в том, что родственники и друзья композитора пришли проститься с ним 6 декабря 1791 года.
81
Стоял ли кто-нибудь из близких у могилы Моцарта на кладбище у заставы св. Марка в ту печальную минуту, когда его тело предавалось земле? Показание «Утренней почты» можно не принимать во внимание. Но почему ничего не сказала по этому поводу в своем подробном рассказе Зофи Хайбель? Почему никого не упомянула в своих объяснениях Констанца Моцарт-Ниссен? Первые биографы Моцарта — Немечек и Ниссен — тоже не называют ни одного свидетеля. Значит, это правда, что никто из родных и знакомых не бросил мертвому художнику в могилу горсть земли?
По-видимому, правда.
Чтобы объяснить этот кажущийся совершенно непостижимым факт, следует обратиться к общественному быту, этическим нормам и административным положениям того времени. Многое из того, что теперь представляется нам чуждым, странным и даже жестоким, тогда было в порядке вещей.
«Еще не были забыты времена чумы, еще свирепствовали такие эпидемия, как оспа, которые ежегодно собирали высокую дань, не щадя и царский дом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что лейб-медик императрицы Марин Терезии Герард ван Свитен издал предписание, регламентирующее до мельчайших подробностей санитарно-полицейские правила, касающиеся смерти и погребения. Когда затем в 1781 году Иосиф II принял престол своей матери, последовала дальнейшая строгая разработка этих требований, которые не только соответствовали пресловутым прагматическим воззрениям нового повелителя, но в большой степени свидетельствовали как раз о сочувствии к живущим. В короткое время правления Леопольда II, который сменил на троне умершего 20 февраля 1790 года Иосифа II, основополагающие предписания не были изменены, так что они сохранили свою полную силу для похорон Моцарта» (Бер, с. 122—123).
При Иосифе II все старые кладбища в городах и селах были закрыты и вместо них открыты новые в местах, достаточно отдаленных от поселений. В 1787 году было учреждено кладбище св. Марка на значительном расстоянии от столицы. Законом предусматривалось, что после отпевания тело умершего переносится в покойницкую и затем, не раньше" определенного срока, «без пышности» («ohne Gepränge») отправляется на кладбище.
82
Декретами Леопольда II от 17 июля и 28 октября 1790 года устанавливалось, что погребальные колесницы должны отправляться на кладбище не ранее 9 часов вечера летом и не ранее 6 часов вечера зимой. При этом особое внимание обращалось на то, чтобы не допускать беспорядков. Указывалось, что служители, сопровождающие гроб, не всегда ведут себя подобающим образом, напиваются, в результате чего случалось, что мертвые тела по пути на кладбище вываливались из дрог. Предписывалось строго наблюдать за тем, чтобы возницы не останавливались перед трактирами и были в состоянии «вести лошадей без факелов». Оба эти постановления, как отмечает К. Бер, «ясно показывают, что при правлении Леопольда II — стало быть, во время смерти Моцарта — вообще не бывало никаких похоронных процессий. Все позднейшие разглагольствования, будто процессия, сопровождавшая тело Моцарта, но каким-то причинам рассеялась у Штубентор, — легенда. После завершающего весь церковный обряд отпевания расставание живых с мертвым было окончательным. Само погребение брало на себя государство, и всякая публичность исключалась. Так как кроме возниц и могильщиков никто больше не заботился о судьбе останков, происходили, видимо, значительные непорядки, которые и заставили императора энергично вмешаться в это дело» (с. 129).
Весь распорядок рядовых похорон того времени делал практически невозможным следование процессии из церкви на кладбище. Публике, собравшейся в церкви утром или днем, пришлось бы слишком долго ждать дальнейшей транспортировки гроба, которая не могла начаться раньше наступления темноты. И вряд ли раньше рассвета, уже на следующий день, гроб опускался в могилу.
Что погребение Моцарта не могло состояться ранее 7 декабря, вытекает из общего регламента похорон, подлежавшего неукоснительному соблюдению. Санитарно-полицейские правила устанавливали: «Ни один мертвый человек не может быть захоронен до истечения дважды 24 часов, даже если он умер от черной оспы или чумы» (Бер, с. 123). Теми же правилами предусматривалось учреждение на кладбищах открытых моргов, где мертвые тела пребывали до истечения 48-часового («дважды 24 часа») срока. Этот срок был введен ради предосторожности, поскольку наблюдались случаи мнимой смерти (летаргического сна). В течение этого же времени врачам запрещалось вскрытие и расчленение
83
трупов. Боязнь захоронения живого человека доходила в те-времена до панического страха, так что в 1798 году санитарно-полицейские правила были дополнены специальным предписанием, согласно которому комната, где устанавливался гроб, должна была не запираться, освещаться, зимой отапливаться; гроб стоял открытым, лицо покойного не покрывалось, руки и ноги оставались несвязанными, а к одной руке привязывался шнур от громкого звонка.
48-часовый срок ожидания у Моцарта истек в час ночи 7 декабря. По истечении этого срока — следовательно, не ранее 7 декабря, и, по всей вероятности, после наступления утренней зари, — гроб мог быть опущен в общую могилу.
К прискорбию, это не выдумка, а достоверный факт: Моцарт был похоронен в общей могиле. Но именно в могиле, а не в яме, которая якобы «без конца пополнялась» трупами бездомных и уголовных. И притом не в массовой могиле, а в групповой, где в регулярном порядке, на некотором расстоянии друг от друга, устанавливались четыре больших и два детских гроба. После заполнения всех мест гробы одновременно покрывались землей.
В ведомость собора св. Стефана, регистрировавшую похороны на кладбище св. Марка из разных общин, 6 декабря было внесено по собственной общине собора (община св. Стефана) имя одного только Моцарта, по другим общинам — пять имен (две женщины, девятилетняя девочка и двое новорожденных). Накануне были сделаны три записи, назавтра —также три. Среди поименованных в эти дни усопших были, надо полагать, те, кто нашел покой в одной могиле с Моцартом. К сожалению, записи не отражают состава каждой отдельной групповой могилы и не указывают ее точного местонахождения.
Периодически, раз в семь-десять лет, могилы перекапывались, и след останков навсегда исчезал.
Погребение в общих могилах не было чем-то исключительным в те времена. Напротив, индивидуальные могилы на кладбищах представляли собой исключение из правила (у аристократов была возможность захоронить останки в фамильных склепах). Иосиф II в своем доктринерском «рационализме» дошел до того, что в августе 1784 года издал декрет, запрещавший захоронение в гробах и устанавливавший предание земле тела, облаченного в полотняный мешок, поскольку, как мотивировалось в декрете, «при погребении; не может быть никакого другого намерения, кроме способствования
84
возможно быстрейшему тлению...» (Бер, с. 125). Но это нововведение «просвещенного монарха» вызвало столь сильное недовольство, что уже в начале следующего года Иосиф вынужден был объявить введенный им порядок необязательным. Вместе с тем он подчеркнул, что во всем остальном (то есть в отношении общих могил) декрет 1784 года «остается в полной силе». Этот обычай сохранился при Леопольде II и даже при его преемнике Франце II. По декрету 1807 года отдельные могилы разрешались «лишь в совершенно особых случаях для лиц высших рангов и заслуг» и отступления от установленного порядка не допускалось «ни и коем случае». Можно, однако, полагать, что на практике такие привилегии, равно как и исключения, были известны и раньше.
Погребение Моцарта в общей могиле представляется фактом вопиющим не потому, что такое погребение было необычным: как раз наоборот, потому, что оно было слишком обычным. Императорской Вене заслуги величайшего сына Австрии казались недостаточными, чтобы позаботиться о выделении для него отдельного участка на кладбище длиной в каких-нибудь три аршина.
Во втором издании своего труда (1972) К. Бер углубил разработку темы, ввел новые материалы, уточнил выводы. Однако не все новое, что им дополнительно внесено, может быть принято безоговорочно.
Мы знаем, что между датой, указанной в церковных книгах (журнал регистрации смертей, приходная ведомость), и датой, сообщаемой в газетной статье 1856 года, существует расхождение: в первом случае — 6 декабря, во втором — 7 декабря. К. Бер в первом издании своего труда «раздвоил» дату: панихиду приурочил к 6 декабря, а собственно похороны (погребение) — к 7 декабря. Во втором издании он датирует 6 декабря только предварительную запись, а к 7 декабря относит всю церемонию похорон — и отпевание в соборе, и процедуру на кладбище. Он основывается на предположении, что похороны были отложены на сутки «по неизвестной сегодня причине». Тем самым автор пытается примирить не только даты, но и разноречивые сведения о погоде: хорошую погоду он оставляет за 6 декабря, а плохую относит к 7 декабря. При этом он ссылается не только на фельетон (источник спорной даты и сведений о непогоде) и показания других свидетелей (подтверждающих сообщения о непогоде), но и на справку метеорологической службы:
85
7 декабря подул южный ветер, который усилился к ночи, перейдя на юго-западный (данные на 15 часов и на 22 часа), поднялась пыль. (Что на улицах Вены и особенно на пригородных дорогах вообще было много известковой пыли, об этом упоминают современники, в частности Ф. Николаи в путевом дневнике 1781 года; см.: К. Бер, 2-е изд., с. 130.) Но эта справка не вполне согласуется с мемуарами «очевидца из народа». Если верить газете, ночь смерти Моцарта была мрачной и бурной, а день похорон — дождливым и снежным одновременно. Между тем в действительности ночь с 5 на 6 декабря была тихая, а дождя и снега не было ни 6, ни 7 декабря (а были бы осадки, не было бы пыли!). Согласно безукоризненно достоверному документу — дневнику Цинцендорфа, 7 декабря сохранялась «хорошая, теплая погода».
Что касается прочих сообщений о непогоде то и они, как уже указывалось, не могут быть признаны надежными. Все они относятся к позднему времени, а именно в основном к 1855 году, когда, в преддверии столетней годовщины со дня рождения композитора, было предпринято собирание материалов, могущих натолкнуть на след потерянной могилы. «Свидетельства» эти восходят к рассказам вдовы Альбрехтсбергера, с которой более чем за сорок лет до этого — и более чем через двадцать лет после похорон Моцарта — беседовал некий могильщик (не тот, что хоронил Моцарта!), и ему-то сказала вдова, что ее муж не мог последовать за повозкой из-за «дурной погоды». Та же вдова говорила об «очень неблагоприятной погоде» своей дочери, которая, в свою очередь, передала ее слова сыну, композитору Хиршу. К этим бабушкиным объяснениям, призванным оправдать отсутствие Альбрехтсбергера на кладбище, присоединяются высказывания семидесятипятилетнего Долежалека.
Но к чему все эти оправдания со ссылкой на непогоду, если, как установил К. Бер, в те времена погребальные процессии вообще «не были в обычае» и после отпевания в соборе «расставание живых с мертвым было окончательным»? Почему следует допустить, что люди, простившиеся с Моцартом в соборе, намеревались, вопреки обычаю, отправиться ночью (днем транспортировка гробов была декретом запрещена) на отдаленное пригородное кладбище, когда даже не было уверенности, что у них будет возможность бросить горсть земли в яму (опускание гроба в могилу могли отложить до утра), и вообще, как замечает К. Бер, «при
86
самом погребении не бывало больше .никакого церемониала»?
Трудно также предположить, что если бы процессия была все-таки предусмотрена, то кучер погнал бы заказанный индивидуальный катафалк с такой быстротой, что за ним, как передает Долежалек, не могли поспеть даже юные ученики мастера. И трудно представить себе, что близкие, если они. действительно хотели присутствовать в последнюю минуту на кладбище, не воспользовались услугами извозчиков, раз столбы пыли мешали идти пешком...
Таким образом, нет достаточных оснований для того, чтобы предпочесть официальным церковным документам сомнительные данные анонимной статьи и предположить отсрочку похорон на сутки «по неизвестной сегодня причине».
*
На общих могилах не ставились ни кресты, ни плиты. Закон 1784 года дозволял родственникам или друзьям, которые пожелали бы «оставить потомству особый памятник своей любви, уважения или благодарности умершему», следовать «этому своему побуждению», но устанавливать такие памятники за оградой кладбища, чтобы там, на кладбище, «не занимать никакого места».
Моцарту не поставили памятника ни друзья, ни семья, ни государство.
Tags: mozart, salieri
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments